Она пришла в мастерскую за час до закрытия. Дождь стекал по её плащу, оставляя тёмные следы на бетонном полу. Она сняла капюшон — и в свете лампы блеснули капли на её губах.

— Мне нужна сумка. — Сказала она. — Но не такая, как у всех.

Я молча указал на стул. Она села, положив ногу на ногу — и край юбки скользнул выше, открывая край чулка. Чёрного. С рисунком.

— Я умею работать с кожей. — Сказал я, стараясь не смотреть на её колено. — Но мне нужно знать, как ты будешь её носить.

Она наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. Запах её духов — табак, ваниль и что-то древесное — ударил в голову.

— Я буду носить её на голое тело. — Прошептала она. — Под плащом. Чтобы никто не видел. Кроме того, кто сможет её снять.

Я взял кусок кожи. Чёрную, мягкую, как сливочное масло. Провёл пальцем по краю — она проследила за движением, облизнув губы.

— Я хочу, чтобы внутри был карман. — Сказала она. — Маленький. Для того, что нельзя носить на виду.
— Например? — Спросил я, хотя уже знал ответ.
Она медленно...

Она ждала его в мастерской, среди запаха кожи и воска. Он вошёл, стряхивая утренний дождь с плеч.
— Ты опоздал. — Сказала она, не оборачиваясь.
— Я готовил подарок. — Ответил он, приближаясь.

Его пальцы коснулись её затылка, где выбилась прядь волос. Она вздрогнула, но не отстранилась.
— Какой?
— Этот.
Он расстегнул сумку, которую нёс на плече. Внутри лежал ошейник из чёрной кожи, прошитый вручную, с серебряной застёжкой.

— Примерь! — Шепнул он, и его голос стал ниже.

Она молча наклонила голову, открывая шею. Его руки легли ей на горло, застёгивая пряжку. Кожа скользнула по коже. Он затянул ровно настолько, чтобы она чувствовала каждое движение, каждый вздох.
— Туго? — Спросил он, касаясь губами её виска.
— В самый раз. — Выдохнула она.

Он развернул её к себе. В свете лампы ошейник блестел, как вторая кожа. Она подняла на него глаза — тёмные, влажные, готовые.
— А теперь... — Сказал он, беря её за подбородок. — Покажи мне, что ты умеешь благодарить.

Она опустилась на колени, не разрывая...

Она стояла на коленях в центре комнаты. Свет единственной лампы падал на её спину, выхватывая из полумрака гладкую кожу.
Он вошёл не спеша. В руке — тонкий кожаный ремень, сложенный вдвое. Он не смотрел на неё — рассматривал ремень, проверял гибкость.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — Спросил он.
— Да.
— Считай вслух.
Она кивнула, опуская голову ещё ниже.

Первый удар пришёлся чуть ниже лопаток. Звук был резким, хлёстким — как выстрел в тишине. Она вздрогнула, но не закричала.
— Один. — Выдохнула она.

Второй — пониже, почти у талии. Кожа вспыхнула огнём.
— Два.

Третий — поперёк ягодиц. Она стиснула зубы, впиваясь ногтями в ладони.
— Три...

Он остановился. Подошёл ближе, провёл холодным ремнём по её горячей спине. Она вздрогнула от контраста.

— Ты терпишь? — Спросил он почти удивлённо. — Хорошо. Но это была только разминка.

Он отошёл назад.

— Встань. Руками в стену.

Она поднялась, оперлась ладонями о прохладную штукатурку. Он встал позади неё, провёл рукой по её бедру, сжал ягодицу — там, где уже...

Это случилось в доме, где нас учили, что грех — это стыдно.

Она была служанкой в доме. Он был женат, вечно молчаливым, с глазами, полными голода.

В тот вечер все уехали на ужин. Она осталась — сказала, что болит голова. Он остался — потому что знал.

Она ждала его в своей спальне при свечах. Платье лёгкое, почти прозрачное, волосы распущены. Когда он вошёл, она даже не подняла глаз.

— Садись. — Сказала она тихо.

Он сел на край кровати. Между ними было расстояние в один вдох.

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал. — Прошептала она. — Но медленно. Так медленно, чтобы я забыла, как дышать.

Он наклонился к ней, касаясь губами её губ едва-едва, как перышком. Она выдохнула ему в рот:
— Ещё.

Он провёл языком по её нижней губе, потом верхней, потом прикусил — легонько, почти невесомо. Она застонала, запрокинув голову, открывая шею.

— Целуй меня здесь. — Попросила она.

И он целовал. Каждый миллиметр её шеи, ключицы, плечи. Он стянул с неё платье медленно, будто распаковывал самый дорогой подарок в своей...