Она позвонила во вторник.
— Приезжай в субботу, сынок. — Сказала мама голосом, который я знал сорок лет. — Я испеку твой любимый пирог.

Я чуть не отказался. В субботу была запланирована встреча, дети хотели в парк, жена просила помочь с ремонтом. Но что-то в её голосе — едва уловимая трещинка — заставило меня сказать:
— Приеду.

В субботу утром я сел в машину и поехал за триста километров. В детство. В дом, где пахло яблоками и корицей, в Тихий сад.

Мама встретила меня на крыльце. Она стояла, опираясь на перила, и улыбалась той самой улыбкой, которой встречала меня из школы тридцать три года назад. Только теперь в её волосах было больше серебра, чем русого, а руки — те самые руки, что когда-то держали меня на весу — слегка дрожали.

— Проходи, сынок. Я всё приготовила.
На столе был пирог. Мой любимый — с яблоками и корицей. И суп, который я ел в детстве. И компот из тех самых ягод, что росли у забора.

Мы сидели напротив друг друга. Она почти не ела — только смотрела на меня. Смотрела так, будто видела впервые. Будто пыталась запомнить каждую морщинку у моих глаз, каждый седой волос на висках.

— Ты очень похож на отца... — Сказала она вдруг.
Я поперхнулся чаем. Отец умер пятнадцать лет назад. Мы никогда не говорили о нём — слишком больно.

— Правда? — Спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мама не ответила. Она просто смотрела на меня своими уставшими глазами, и в них было столько всего, что я испугался. Испугался того, что увижу там прощание.

— Мам, ты как? — Спросил я, отодвигая тарелку. — Ты нормально себя чувствуешь?
— Всё хорошо, сынок... — Улыбнулась она. — Просто захотелось тебя увидеть.

Мы пили чай и говорили о пустяках. О погоде, о соседях, о том, что скоро начнётся осень и надо бы утеплить окна. Обычный разговор. Такой, каких были сотни. Но что-то висело в воздухе, что-то невысказанное, тяжёлое, как мешок с мокрым песком.

Перед уходом она обняла меня так крепко, как не обнимала уже много лет. Прижалась щекой к моей груди и замерла. Я чувствовал, как бьётся её сердце — тихо, но упрямо, как оно билось всю её жизнь.

— Береги себя, сынок. — Сказала она в моё плечо.
— И ты береги себя, мам. Я позвоню завтра.

Я уехал. Всю дорогу обратно меня не отпускало странное чувство — липкое, тревожное, как предчувствие грозы. Я включил радио погромче, чтобы заглушить его. Не помогло.

Телефон зазвонил, в понедельник утром, когда я собирал детей в школу. Номер был незнакомый. Женский голос представился соседкой и сказал слова, которые я буду помнить до конца своих дней:
— Алексей, приезжайте. Мама ваша... Она ночью ушла. Инсульт. Скорая не успела.

Я стоял посреди коридора с детским рюкзаком в одной руке и телефоном в другой. За окном светило солнце. Дети смеялись в комнате. А мир только что раскололся пополам.

Она знала. Она знала, что больше не увидит меня. Поэтому и позвала. Поэтому испекла тот пирог. Поэтому смотрела так долго и так жадно.

Последний ужин. Последний пирог. Последнее «береги себя».

Я не успел сказать ей главного. Я не сказал ей, что люблю её так сильно, что это чувство не помещается в грудной клетке. Что я каждый день вспоминаю её руки, её голос, её пироги. Что я хотел сказать ей спасибо за всё.

Но я не сказал.
Я думал, что у нас ещё будет время...