Преступление против самого себя
Они встречались годами, проходя мимо, каждый со своей семьёй. Между ними всегда была пропасть из невысказанных слов, которая была глубже любого океана. Они незнакомцы, которые знали друг друга лучше, чем кто-либо на свете.
Они переглядывались. Эти взгляды. В них было всё: Мольба, отчаяние, и неистовое, животное желание сорвать с себя маски, подойти и закричать: «Я люблю тебя. Слышишь? Только тебя.». Но вместо этого они просто проходили мимо. Они даже не здоровались. Потому что одно простое «Привет» могло разрушить те хрупкие, фальшивые стены, за которыми они прятали свою трусость.
Они тайком собирали друг о друге крошки, по соцсетям: Счастливые лица, идеальные моменты. И в этих картинках каждый из них видел то, чего ему так не хватало. Не зная, что эти улыбки — просто маски, за которыми прячутся точно такие же невысказанные слова.
Время — самый беспощадный палач. Оно не идет, оно стирает.
Сначала в его волосах появилась первая седина, которая ложилась на виски как пепел сгоревших надежд....
Они переглядывались. Эти взгляды. В них было всё: Мольба, отчаяние, и неистовое, животное желание сорвать с себя маски, подойти и закричать: «Я люблю тебя. Слышишь? Только тебя.». Но вместо этого они просто проходили мимо. Они даже не здоровались. Потому что одно простое «Привет» могло разрушить те хрупкие, фальшивые стены, за которыми они прятали свою трусость.
Они тайком собирали друг о друге крошки, по соцсетям: Счастливые лица, идеальные моменты. И в этих картинках каждый из них видел то, чего ему так не хватало. Не зная, что эти улыбки — просто маски, за которыми прячутся точно такие же невысказанные слова.
Время — самый беспощадный палач. Оно не идет, оно стирает.
Сначала в его волосах появилась первая седина, которая ложилась на виски как пепел сгоревших надежд....
- Жалоба
- 4
- 3
Что такое боль
Это не про ту боль, когда ударяешься мизинцем об угол тумбочки. Нет...
Это про боль — когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что тебе больше не нужно никуда бежать. Потому что бежать было некуда. Ты просто привык бежать.
Боль — это заметить, что твои родители стали тише. Они больше не спорят с тобой. Они соглашаются. Потому что у них нет сил спорить. Или потому что они уже не верят, что это что-то изменит.
Боль — это когда ты смотришь на свои руки и видишь руки своего отца. Те же морщины. Те же пятна. Тот же изгиб пальцев, который ты ненавидел в детстве, потому что он был «старый». Теперь он твой.
Боль — это дети, которые выросли.
Не тогда, когда они уехали. А когда они перестали звонить с вопросами. Раньше ты был их энциклопедией, их навигатором, их богом. Теперь они гуглят. Им не нужно твоё мнение. Им нужно, чтобы ты был жив и не мешал.
Ты хочешь дать совет — и ловишь себя на том, что открываешь рот, но слова застревают. Потому что ты знаешь: его не спрашивали.
Боль — это любить...
Это про боль — когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что тебе больше не нужно никуда бежать. Потому что бежать было некуда. Ты просто привык бежать.
Боль — это заметить, что твои родители стали тише. Они больше не спорят с тобой. Они соглашаются. Потому что у них нет сил спорить. Или потому что они уже не верят, что это что-то изменит.
Боль — это когда ты смотришь на свои руки и видишь руки своего отца. Те же морщины. Те же пятна. Тот же изгиб пальцев, который ты ненавидел в детстве, потому что он был «старый». Теперь он твой.
Боль — это дети, которые выросли.
Не тогда, когда они уехали. А когда они перестали звонить с вопросами. Раньше ты был их энциклопедией, их навигатором, их богом. Теперь они гуглят. Им не нужно твоё мнение. Им нужно, чтобы ты был жив и не мешал.
Ты хочешь дать совет — и ловишь себя на том, что открываешь рот, но слова застревают. Потому что ты знаешь: его не спрашивали.
Боль — это любить...
Отец
Молодая семья с единственным ребенком - дочкой Юлькой, которой 10 лет, и она может оставаться ненадолго дома одна. Родители оставляли дочурку, когда ездили в супермаркет. На поезду уходило не более сорока минут. Но последняя поездка затянулась на несколько часов. Юля сидела напротив часов и не отводила от них взгляда, прислушиваясь, в ожидании звука дверного замка.
Дверь открывается, и на пороге стоит отец. Один... От него странные запахи, будто обливался разными лекарствами. Дочь спрашивает:
- Где мама?
Отец говорит неправду, мол в магазин зашла, и так несколько дней. Пока Юля не подошла и не спросила прямо:
- Мама не придет?
Через полчаса отец с дочкой сидят у могилы матери, дочь спрашивает:
- Почему ты не сказал?
Отец со слезами:
- Дочка, я не мог... Не мог...
Дочь уже в более осознанном возрасте размышляя, о том, что отец пытался скрыть праду, долгое время, приходит к выводу, что в смерти матери полностью виноват он.
Она отстранилась от него, исчезает с его поля зрения. Взяв с собой...
Дверь открывается, и на пороге стоит отец. Один... От него странные запахи, будто обливался разными лекарствами. Дочь спрашивает:
- Где мама?
Отец говорит неправду, мол в магазин зашла, и так несколько дней. Пока Юля не подошла и не спросила прямо:
- Мама не придет?
Через полчаса отец с дочкой сидят у могилы матери, дочь спрашивает:
- Почему ты не сказал?
Отец со слезами:
- Дочка, я не мог... Не мог...
Дочь уже в более осознанном возрасте размышляя, о том, что отец пытался скрыть праду, долгое время, приходит к выводу, что в смерти матери полностью виноват он.
Она отстранилась от него, исчезает с его поля зрения. Взяв с собой...
Что страшнее смерти
Знаете, чего я боюсь больше всего на свете?
Нет... Не смерти. Смерть — это точка. Это финал. Это когда отключают свет и можно наконец закрыть глаза.
Я боюсь другого...
Я боюсь вечера пятницы. Когда я сижу в своем старом продавленном кресле, в доме, который когда-то был полон детского смеха, а теперь — только скрип половиц и гул холодильника.
Я боюсь экрана телефона, который предательски молчит.
Раньше он разрывался от сообщений: «Пап, я опаздываю!», «Пап, купи хлеба.», «Пап, а ты нас заберешь?».
Я не знал, что такое тишина.
Теперь тишина мой незваный гость, которого не прогнать.
Дети выросли. Разлетелись. У них своя жизнь. Свои проблемы. Свои дети. Они звонят на новый год. Если не забывают. И только то...
Я не виню их... Честно...
Я сам был таким же. Молодым. Занятым. Вечно бегущим куда-то. Я тоже забывал перезвонить маме. Я тоже отмахивался: «Потом, мам, я занят».
Теперь «потом» наступило. И оно оказалось пустым.
Все, с кем я мог поболтать — уже там. За стеной. Под землей. В лучшем мире — я...
Нет... Не смерти. Смерть — это точка. Это финал. Это когда отключают свет и можно наконец закрыть глаза.
Я боюсь другого...
Я боюсь вечера пятницы. Когда я сижу в своем старом продавленном кресле, в доме, который когда-то был полон детского смеха, а теперь — только скрип половиц и гул холодильника.
Я боюсь экрана телефона, который предательски молчит.
Раньше он разрывался от сообщений: «Пап, я опаздываю!», «Пап, купи хлеба.», «Пап, а ты нас заберешь?».
Я не знал, что такое тишина.
Теперь тишина мой незваный гость, которого не прогнать.
Дети выросли. Разлетелись. У них своя жизнь. Свои проблемы. Свои дети. Они звонят на новый год. Если не забывают. И только то...
Я не виню их... Честно...
Я сам был таким же. Молодым. Занятым. Вечно бегущим куда-то. Я тоже забывал перезвонить маме. Я тоже отмахивался: «Потом, мам, я занят».
Теперь «потом» наступило. И оно оказалось пустым.
Все, с кем я мог поболтать — уже там. За стеной. Под землей. В лучшем мире — я...
Последнее «Доброе утро»
Она писала каждое утро...
«Доброе утро, мои хорошие! Пусть день будет удачным. Я вас люблю.»
Сообщение приходило в 7:02. Всегда в 7:02. Как по будильнику, который заведён на любовь.
Дети читали. Не всегда отвечали. У кого-то была работа, у кого-то пробки, у кого-то просто не было сил набирать «И тебе доброго, мам». Они думали: «Я отвечу позже». «Я позвоню вечером». «Никуда она не денется».
А она ждала...
Она сидела в пустой квартире, где каждая комната пахла их детством, и смотрела на экран телефона. Ждала хотя бы смайлик. Хотя бы точку. Хотя бы что угодно, что скажет ей: «Мы тебя слышим. Мы тебя любим. Мы помним, что ты есть».
Но телефон молчал...
Она писала вечером: «Спокойной ночи, мои родные. Сладких снов. Я вас обнимаю».
И снова тишина...
Иногда кто-то из детей кидал стикер. Один раз кто-то написал «споки». Она перечитывала это «споки» полчаса, улыбаясь сквозь слёзы. Ей было достаточно одной буквы, чтобы почувствовать себя нужной.
Но чаще — ничего...
Она не жаловалась. Она никогда не...
«Доброе утро, мои хорошие! Пусть день будет удачным. Я вас люблю.»
Сообщение приходило в 7:02. Всегда в 7:02. Как по будильнику, который заведён на любовь.
Дети читали. Не всегда отвечали. У кого-то была работа, у кого-то пробки, у кого-то просто не было сил набирать «И тебе доброго, мам». Они думали: «Я отвечу позже». «Я позвоню вечером». «Никуда она не денется».
А она ждала...
Она сидела в пустой квартире, где каждая комната пахла их детством, и смотрела на экран телефона. Ждала хотя бы смайлик. Хотя бы точку. Хотя бы что угодно, что скажет ей: «Мы тебя слышим. Мы тебя любим. Мы помним, что ты есть».
Но телефон молчал...
Она писала вечером: «Спокойной ночи, мои родные. Сладких снов. Я вас обнимаю».
И снова тишина...
Иногда кто-то из детей кидал стикер. Один раз кто-то написал «споки». Она перечитывала это «споки» полчаса, улыбаясь сквозь слёзы. Ей было достаточно одной буквы, чтобы почувствовать себя нужной.
Но чаще — ничего...
Она не жаловалась. Она никогда не...
